Weather

My Archives

Calendar

ClustrMaps

Login

Продолжая тему

Share this:

Я имею в виду тему, которую я начал здесь.

Много от себя писать не буду, хочу только напомнить, что среди “творческой” братии всегда происходили какие-то стычки, возникали скандалы. Кому-то творчество одного нравилось, кому-то — нет. При этом, если я не ошибаюсь, те люди никогда за словом в карман не лезли и вещи называли своими именами.

Вот, к примеру, А. С. Пушкин, — Наше Все, написал это против Александра Первого.

«Окружен рабов толпой, С грозным деспотизма взором,
Афедрон ты жирный свой Подтираешь коленкором;
Я же грешную дыру Не балую детской модой
И Хвостова жесткой одой, Хоть и морщуся, да тру».

Там, под сut’ом очень много букв и не говорите, что я не предупреждал.

Публикую целиком эту статью. Во-первых, — она того стоит. А, во-вторых, она почти о том же самом, о чем я начал писать здесь.

Граф из Выползовой Слободки

Как-то, при посещении одного из столичных храмов культуры – всемирно знаменитого Музея изобразительных искусств, пришлось мне навестить и его туалет. Нисколько не удивляясь отсутствию туалетной бумаги, я, однако, был потрясен ее заменителем, сердобольно оставленным неизвестным доброжелателем. То была нотная бумага, может быть, вожделенно надеявшаяся на прикосновение драгоценного пера новых Чайковских и Шостаковичей. Но здесь она могла пригодиться – увы! – лишь для действий гораздо менее возвышенных, оказываясь несговорчиво несгибаемой, по-видимому, из чувства эстетической оскорбленности. И я невольно расхохотался, вспомнив пушкинское развеселое острословие, направленное прежде всего против самого Александра Первого: «Окружен рабов толпой, С грозным деспотизма взором, Афедрон ты жирный свой Подтираешь коленкором; Я же грешную дыру Не балую детской модой И Хвостова жесткой одой, Хоть и морщуся, да тру».

Однако Пушкин, к его чести, ронял по адресу Хвостова не только насмешки: «Не должно русских писателей судить, как иноземных. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) из тщеславия. Там стихами живут, а у нас граф Хвостов прожился на них». В самом деле, выпуская собственные сочинения за свой счет, а затем скупая их, чтобы был предлог для новых изданий, Хвостов никак не мог оправдать денежные траты.

Кто только не потешался над ним! И, может быть, именно благодаря беспрестанному подкалыванию он и остался увековеченным. Правда, эта увековеченность во многом зависела от уникальности, иногда смехотворной, но трогательной, самого героя многочисленных пародий и анекдотов, поражавшего неукротимой преданностью поэзии и, видимо, послужившего первичным прообразом Козьмы Пруткова. Иные хвостовские строки прилипали, как банный лист, и не отлипали. Современники вполне оценили двустишие:

Ползя,

Упасть нельзя.

Не здесь ли исток горьковского афоризма «Рожденный ползать – летать не может!..»? Хотя еще в басне старшего современника Хвостова, Ивана Хемницера, «Мужик и Корова» шла речь о попытке скакать вместо коня на корове, которая, конечно, свалилась под седоком. Отсюда и последовала мораль: «А потому и должно знать: Кто ползать родился, тому уж не летать».

Известный своей наблюдательной желчностью князь Вяземский не преминул подколоть и своего закадычного, с некоторой ревностью обожаемого друга Сашу в том, что он, посмеиваясь над Хвостовым, не брезгует, однако, шаловливыми заимствованиями:

Ты сам Хвостова подражатель,

Красот его любостяжатель.

Хвостов не был уж слишком высокого происхождения. Это предательски выдают его по-детски забавные усилия вдалбливать в сознание общества, что он не кто-нибудь, а граф. Как гордо заявляет сам пиит, он родился в Петербурге, а вовсе не выполз из Выползовой Слободки – крошечного именьица отца, лейб-гвардии поручика Ивана Михайловича Хвостова. Тот, хотя и жил в обрез, разумеется, в помещичьем смысле, все-таки построил какую-никакую, а церковку, где был похоронен и где рядом с ним упокоился его сын – будущий граф. Графский титул Хвостов получил на Сардинии по ходатайству дядюшки его жены, полководца Суворова, который поручил ему воспитание собственных детей. Благодаря его же неизменному добровольному опекунству сводному племяннику было присвоено и звание камер-юнкера, чем впоследствии был облагодетельствован и Пушкин, которого Хвостов считал своим единственным достойным соперником. Хвостов не без умиления занес в записную книжку не очень лестные для него слова Екатерины Великой о самом себе: «Если б Суворов попросил, то я сделала бы его (Хвостова. – Е.Е.) и камер-фрейлиной». Впрочем, возможно, здесь был оттенок самоиронии. Она вполне была знакома Хвостову, как и Пушкину, хотя и считали они оба себя первыми поэтами (один со всеми основаниями, а другой – лишь выдавая желаемое за сущее).

От ига лет, подобно маку,

Я, сгорбяся, равняюсь злаку…

Такой стихотворной карикатурой на себя самого побаловался Хвостов. Он написал немало и самоэпиграмм, что было новшеством для русской поэзии.

Поэт, который век с Пегасом обходился

И в рифмах возглашал земель дальнейших весть,

Сорокалетний он, желав на лошадь сесть,

Садясь, не совладал и – до смерти убился.

Говаривали, что он сам сочинил эпиграмму «По поводу оды Хвостова на освящение Казанского собора» (1812):

О, храма нового неизреченно чудо!

Pages: 1 2

Leave a Reply